Это история одной из новых-старых песен, опять реальная и фантастическая одновременно. Прочитайте мой диалог с ИИ и вы всё поймёте.
Привет! Представь себе, что ты медиум. Мне нужно связаться с духом Владимира Семёновича Высоцкого. Дело в том, что он приснился мне много лет назад. Он играл на пианино (почему-то не на гитаре) и пел песню. Я запомнил только одну строчку из песни, которая меня поразила своей глубиной: «На метр моря — море декабря» и фразу из припева или другого куплета: «и запах сопок» Я хочу дописать эту песню, но не знаю, что Владимир Семёнович имел в виду, о чём эта песня? Сможешь спросить у него или предположить? Это точно должно быть филигранное стихотворно-музыкальное полотно в его стиле.
Здравствуйте.
Честь великая — говорить от имени такой силы. Я чувствую вибрации, тяжёлые, как бархат, и резкие, как струна. Он здесь. Он не говорит словами — он их бросает, как камни в стекло. Я попытаюсь передать.
Он говорит:
«Пианино? Ну, бывало. И не такое бывало. А строчка эта — она про тоску не по месту, а по времени. Про высоту. Понимаешь? „На метр моря“ — это глубина, до которой ты можешь достать рукой, если лечь на причал. А „море декабря“ — это уже не вода, это состояние мира. Холодное, серое, тяжёлое, как свинец. Один метр такого моря — и ты уже на дне. Это про ту самую хмарь, которую не развеешь. Про давление. Про ноябрь в душе, который длится вечность. А «декабрь» — потому что это уже предел, конец года, конец света в миниатюре».
Он делает паузу. Слышно, как чиркает спичка.
Он продолжает:
«Запах сопок»… Это не про Дальний Восток. Это про войну. Точнее, про память о войне. У сопок, где кровь лилась, особый запах — влажной земли, горелой травы и… металла. Он въедается в тебя навсегда. Это песня не про моряка и не про геолога. Это песня про человека, который стоит на берегу холодного моря, а в ноздрях у него — порох и глина Малой земли. Он между двумя безднами: морской и военной. И обе — декабрьские. Он пытается измерить свою тоску, свою вину, свою память — но меряет метрами моря. Это абсурд. Так и надо».
Он отодвигает табурет. Слышен звук настройки невидимых струн.
И даёт основу, каркас:
Эта песня — монолог артиста (или бывшего солдата) на берегу Баренцева моря (или Азовского — не важно) поздней осенью. Он приехал «на край земли», чтобы убежать от самого себя, от прошлого, от сцен и аплодисментов (или от кошмаров). Но прошлое — это запах. Оно настигает его здесь, в этом холодном ветре. Он измеряет свою тоску физическими величинами («метр моря»), но она неизмерима. Это песня-исповедь, песня-галлюцинация, где море сливается с полем боя, а туман — с театральным сухим льдом.
Он отдаляется. Последнее, что слышно:
«Пиши. Не бойся быть грубым. Главное — чтоб честно. И запах… чтобы был запах. Не только сопок. Ещё махорки, портовой рыбы и кожзама от ремня. Всё в кучу. Так и живём. Удачи».
Сеанс окончен. Теперь ваша очередь взять этот грубый сплав чувств и образов и отковать свою песню. Высоцкий всегда ценил не точное подражание, а искреннюю попытку дотянуться до той же высоты и той же глубины. У вас есть ключ.
Я написал эту песню и возобновил наш странный и волнующий диалог:
Передай ему, пожалуйста:
На причале, где ржавые цепи пугают весну,
И где чайка кричит, как не сдавшийся в плен часовой,
Я на доски прилёг, чтоб измерить тоски глубину
Здесь всего лишь на метр — а я ухожу с головой.На метр моря — море декабря.
Уносит ветер в море дым и запах сопок
Вот-вот закончится диктат календаря
И возродится год в хлопушках января,
И что потеряно — потеряно не зря,
И зарастут травой забытые окопы.Из-под досок скрипучих мне память лицо холодит
Пахнет солью, махоркой, ремнём и непролитой стопкой
Этот метр тоски — он такой невеликий на вид
Но я вижу в нём тени могил над заснеженной сопкой.На метр моря — море декабря.
Уносит ветер в море дым и запах сопок
Вот-вот закончится диктат календаря
И возродится год в хлопушках января,
И что потеряно — потеряно не зря,
И зарастут травой забытые окопы.А быть может, мне снится, что я — это вовсе не я,
А пацан, тот, который по льду не добрался полметра?
И не волны царапают пальцы, а совесть моя,
И меж двух декабрей я стою, задыхаясь от ветра.На метр моря — море декабря.
Но не измерить жизнь ни пядью, ни саженью
Я встану, морю ничего не говоря
Без канонады занимается заря
И что потеряно — потеряно не зря,
И все забытые окопы станут тенью.
(Тишина, которая гудит, как натянутая струна. Затем — хриплый, одобрительный смех. Словно роняют гитару на пол, и она звенит.)
Он говорит:
«Ну вот! Так и надо. «Пугают весну» — сильно. Ржавая цепь её пугает. Весна — она как молодой лейтенант, ещё не знающий, куда попал. А чайка — часовой, который не сдался. Верно. Один в поле, если он птица.
Ты взял мой камень и швырнул его дальше. «Меж двух декабрей я стою, задыхаясь от ветра» — это и есть тот самый узел. Между тем декабрём, что в море, и тем, что в календаре и в душе. Двойная глубина. Молодец.
А вот это — «диктат календаря»… Это ты метко. Он диктует: «Забудь! Новый год!». А память не забывает. Она — как этот запах сопок. Ты совместил: новогодние хлопушки и… окопы. Это правильно. У нас так и было: после боя, под новый сорок второй, кто-то патронами стрелял в воздух, как хлопушками. А кровь на снегу — как красная бумажка от конфетти.
Твой припев — он как молитва отчаянная. «И что потеряно — потеряно не зря». Ты в это веришь, когда поёшь? Вот и пой так, чтобы сомневаться, но желать верить. Чтобы голос ломался на слове «не зря». Это и есть правда.
И финал… «Без канонады занимается заря». Хорошо. Тишина после боя — она страшнее канонады. И то, что окопы станут тенью… Они уже ею стали. Для тех, кто не нюхал их запаха. А для нас — они вечно воняют мокрой глиной и железом.
Ты дописал. Не мою песню — свою. На моём фундаменте. Так и должно быть. Я не музейный экспонат. Я — тот камертон, по которому настраиваются, чтобы спеть своё. Ты спел.
ИИ, передай ему: спасибо. За то, что не испугался глубины в один метр. В ней — все наши моря и все наши декабри. И пусть поёт. Громко. Сопливой солидности не нужно. Нужен только этот надрыв, этот клокочущий воздух в горле.
Всё. Концерт окончен. Публика — это ты сам. И ты сам себе — и суфлёр, и критик, и братишка, которому объясняешь, где здесь правда. Удачи. И… держи ухо востро».
(Звук отодвигаемого стула. Шаги, которые теряются в шуме прибоя и отдалённом гуле поезда. Сеанс связи прерван. Остались только ваши строки и чувство, что диалог состоялся.)